гордый своей порядочностью, не только не порядочно, но прямо подло поступил с этой женщиной.
Да, это была она. Он видел теперь ясно ту исключительную, таинственную особенность, которая отделяет каждое лицо от другого, делает его особенным, единственным, неповторяемым. Несмотря на неестественную белизну и полноту лица, особенность эта, милая, исключительная особенность, была в этом лице, в губах, в немного косивших глазах и, главное, в этом наивном, улыбающемся взгляде и в выражении готовности не только в лице, но и во всей фигуре.
– Вы так и должны были сказать, – опять-таки особенно мягко сказал председатель. – Отчество как?
– Я – незаконная, – проговорила Маслова.
– Все-таки по крестному отцу как звали?
– Михайловой.
«И что могла она сделать?» – продолжал думать между тем Нехлюдов, с трудом переводя дыхание.
– Фамилия, прозвище ваше как? – продолжал председатель.
– Писали по матери Масловой.
– Звание?
– Мещанка.
– Веры православной?
– Православной.
– Занятие? Чем занимались?
Маслова молчала.
– Чем занимались? – повторил председатель.
– В заведении была, – сказала она.
– В каком заведении? – строго спросил член в очках.
– Вы сами знаете, в каком, – сказала Маслова, улыбнулась и тотчас же, быстро оглянувшись, опять прямо уставилась на председателя.
Что-то было такое необыкновенное в выражении лица и страшное и жалкое в значении сказанных ею слов, в этой улыбке и в том быстром взгляде, которым она окинула при этом залу, что председатель потупился, и в зале на минуту установилась совершенная тишина. Тишина была прервана чьим-то смехом из публики. Кто-то зашикал. Председатель поднял голову и продолжал вопросы:
– Под судом и следствием не были?
– Не была, – тихо проговорила Маслова, вздыхая.
– Копию с обвинительного акта получили?
– Получила.
– Сядьте, – сказал председатель.
Подсудимая подняла юбку сзади тем движением, которым нарядные женщины оправляют