разрушило исключительность его поступка, уменьшало в глазах своих и чужих людей цену жертвы, которую он приносил: если человек, и такой хороший, ничем не связанный с ней, желал соединить с ней судьбу, то его жертва уже не была так значительна. Было тоже, может быть, простое чувство ревности: он так привык к ее любви к себе, что не мог допустить, чтобы она могла полюбить другого. Было тут и разрушение раз составленного плана – жить при ней, пока она будет отбывать наказание. Если бы она вышла за Симонсона, присутствие его становилось ненужно, и ему нужно было составлять новый план жизни. Он не успел разобраться в своих чувствах, как в оговоренную дверь ворвался усиленный эвук гула уголовных (у них нынче было что-то особенное) и в камеру вошла Катюша.
Она подошла к нему быстрыми шагами.
– Марья Павловна послала меня, – сказала она, останавливаясь близко подле него.
– Да, мне нужно поговорить. Да присядьте. Владимир Иванович говорил со мной.
Она села, сложив руки на коленях, и казалась спокойною, но, как только Нехлюдов произнес имя Симонсона, она багрово покраснела.
– Что же он вам говорил? – спросила она.
– Он сказал мне, что хочет жениться на вас.
Лицо ее вдруг сморщилось, выражая страдание. Она ничего не сказала и только опустила глаза.
– Он спрашивает моего согласия или совета. Я сказал, что все зависит от вас, что вы должны решить.
– Ах, что это? Зачем? – проговорила она и тем странным, всегда особенно сильно действующим на Нехлюдова, косящим взглядом посмотрела ему в глаза.
Несколько секунд они молча смотрели в глаза друг другу. И взгляд этот многое сказал и тому и другому.
– Вы должны решить, – повторил Нехлюдов.
– Что мне решать? – сказала она. – Все давно решено.
– Нет, вы должны решить, принимаете ли вы предложение Владимира Ивановича, – сказал Нехлюдов.
– Какая я жена – каторжная? Зачем мне погубить еще и Владимира Ивановича? – сказала она, нахмурившись.
–