первую часть концерта. Уже знал: жизнь рухнула. Ничего нет. Ничего не будет... Уже знал: с музыкой покончено, — и не мог отойти от рояля, не смел поверить...
Алин как будто ничего не замечала. Он ходил растерянный, подавленный и готов был простить ей многое. Алин была единственным человеком, с которым он мог поделиться своим горем. Ведь ничего больше у него не оставалось. Ничего и никого...
Но говорить об этом Серж не мог. Да и к чему говорить?! В музыке, так ему еще казалось, они умели понимать друг друга.
— Алин, сядь и слушай. Это очень важно...— И взял «На смерть героя» — то, что он был еще в состоянии играть. Алин поймет, и объяснять ничего не придется. Он и сам чувствовал, как трагически звучала меланхолия храмов Бетховена. Впервые с такой силой прорвалась скорбь... Тяжкие вздохи, глубокое отчаяние, безутешные рыдания... Жизнь кончена, будущего нет. Ты это понимаешь, Алин?..
Отраженная крышкой рояля, Алин со скучающим видом листала журнал.Это был конец. Конец всему. Оборвалась последняя нить...
Жюль появился как раз вовремя. Сама судьба, сжалившись, дала ему единственного и верного друга, единственного по-настоящему близкого человека.
Странно началась их дружба. В кафе. Тогда они выглядели уже совсем по-другому, эти маленькие кафе. Стопа немецких газет на столике, «Майн кампф», фотографии Гитлера, Геринга.
Они так и оставались, все эти газеты, почти нетронутыми. Бравурные марши по радио с лающими голосами вперемешку с теми же блюмеляйн и вельделяйн.
Серж, отдав официанту продовольственные талоны, обедал. Краснорожему немцу почему-то захотелось сесть за тот же столик.
Не поднимая глаз, Серж рванул к себе стул: пусть устраивается в другом месте.Но немец хотел сидеть только за его столом.«А я не желаю!» — Серж вскочил и сбросил руку краснорожего со спинки стула.
«Вас? Варум??» — Немец ошалело выпучил глаза: к таким