бумагу. Жюль за его спиной прочитывал их... «Что бы мы делали без тебя, Серж?!» — самая большая благодарность. Иной ему и не нужно было.
И сейчас с душевным трепетом Кошелев слышал в замершем зале знакомый, когда-то далекий голос:
— Наши части сломили ожесточенное сопротивление врага и овладели Брестской крепостью...
И когда кто-либо из друзей Жюля произносил: «У те-бя на родине, Серж...» — его ранили эти слова. Сам себе он их не смел повторить. Не он распорядился своей судьбой, а гранд-мама, бежавшая с ним из России. Не он распорядился, но он был в ответе, в ответе за проступок, совершенный воспитывавшими его людьми, которых он любил и осудить не мог.
— ...победа будет за нами!..— е последними словами сводки раздались звуки гимна.
Весь зал поднялся. И Кошелев поднялся вместе со всеми. В первый раз вместе со всеми!.. Поплыл перед глазами плакат... Не понимал, что с ним происходит, потому что самое сокровенное не укладывается ни в какие слова, ни в какие понятия...
Он только чувствовал, что в эту минуту и он слушает гимн, стоя плечом к плечу с Юрием. Совесть ему это позволила...
Трудно, очень трудно достался ему приезд, но эти минуты искупили все. И, возвращаясь в прошлое, он увезет их в своем сердце. Тогда умирать одинокому там уже не страшно.
Через зал несли флаг, военно-морской, голубой, и на бархатной подушке — в земле, с землей — отстрелянную гильзу.
Преклонив колено и коснувшись губами флага, старый ветеран принял землю у другого ветерана, чья рота под Брестом на смерть стояла, преградив путь врагу...
В ушах Кошелева все еще звучал голос диктора, который невозможно спутать ни с чьим другим, и траурные, и победные звуки гимна...
— Пойдем, Сергей Владимирович,— словно издалека донесся до него голос Вавилова.— Посмотрим комнату ветеранов.
В фойе плескалось море человеческих голосов. Кошелев различал густые басы нижних октав и дисканты совсем юных