говорить по-русски.
— И вы... Вы считаете...—Кошелев. смолк, не зная, как быть дальше, как держать себя с Фомичовым. Всплыл в памяти вчерашний день, зеленый двор, и почему-то старуха в белом платке, и знакомый баритон диктора, сообщавший о взятии Бреста...
И как много-много лет назад, когда он обретал себя, свое я,— снова у него разом все отринули, отобрали отца, мать, сестру, его принадлежность к ним — все жизненно важное. Оно отходило, поглощенное серой, мутной пеленой его собственного прошлого, от которого он бежал и не смог уйти, не смог выбраться...
И он еще сравнивал себя с Вавиловым...
В бессильном отчаянии Кошелев прошептал: — Вы... Вы верите, что все это так?
— Нет. Не верю. Конечно, и тогда не поверил. Слава богу, хорошо знал господина Сабинина. Ни одному его слову не поверил и потому не поверил сообщению. А вот доказать, что Сабинин врет, было не в моих силах. Да и трудно было поверить, что будто по заказу малец умер.
Кошелев глубоко вздохнул и вдруг, точно так же, как Фомичов, наклонился, зачерпнул холодной воды, сполоснул, лицо, смочил голову... «Не поверил сообщению»... Надежно было сироте Вовке-юнге, а впоследствии капитану Кошелеву, под такой защитой. Гораздо более надежно, чем ему, Сергею Кошелеву, в чинной и обожающей его семье Сабининых, где ради него жертвовали всем и прежде всего... им самим.
Мимо прошла белая моторка, оставляя за кормой ровные, похожие на грядки, косяки пологих волн.
— Ты что же, Семеныч, не рыбачишь? — донеслось с кормы моторки.
— Натаскал, сколько нужно! Отдыхаю! — ответил Фомичов и помахал рукой вслед удалявшимся рыбакам.
— Отвлеклись мы,— провожая взглядом уходивших в море товарищей, сказал Фомичов.— Остановился я, значит, на том, как в первые годы революции поднимали мы наш Черноморский флот.— Он обернулся к Кошелеву и продолжал: — Голод... О том, что мне, комиссару, становилось известно, и вспомнить страшно.