и обожаю вино.— Она опять подошла к буфету.
— Вот! «Черная рябина». Какое-то сверхособое вино. Месяц назад мне подарили.
Она поставила на стол рюмки и протянула бутылку Кошелеву.
— Откройте, пожалуйста, я не умею.
— За что же мы выпьем? — спросил он, наливая вино. Что ж это такое? Еще полчаса назад он никого не хотел видеть, ни с кем не хотел говорить. Жизнь была кончена, и картины, одна мрачней другой, возникали перед ним. И вот он свободно болтает с незнакомой женщиной, улыбается, шутит... Да, конечно, характер у него неуравновешенный, но... тут совсем другое. Он не может не
отозваться на простое, милое, не преследующее никакой корысти отношение.
Каковы бы ни были его знакомства там, в Марселе, исключая Жюля и его друзей, все сводилось к одному: чего-то от него хотели, ждали. Да и Алин... Алин тоже... Он должен был жениться, он должен был приносить деньги, он должен был добиться успеха,— в конечном итоге успех — тоже деньги, какие бы красивые слова ни говорились.
А эта женщина, эта «профессорша», имени которой он еще не знал, и спросить теперь уже неудобно, эта женщина, для которой он — как прохожий на улице, и все же они дарит ему свое внимание, заражает какой-то светлой радостью жизни... Именно жизни...
- Мы выпьем снимала за мой приезд! Сначала. Потом аа знакомство.—Она подпили рюмку, Я приехала домой! Здесь и родилась и выросла. В этом хорошем городе, ни этой тенистой улице!
Лицо ее стало серьезным, даже немного слишком серьезным. Мгновенно пропал веселый блеск глаз, ямочка на щеке. Сейчас она выглядела гораздо старше... Явственнее проступили морщинки у глаз.
— Ведь и я родился в этом хорошем городе и на этой тенистой милой улице...
Она широко раскрыла глаза и снова улыбающееся лицо, снова блестят ясные серые глаза.
— Как же я вас не знаю? — удивилась она.— Я всех ребят с нашей улицы знала... Ребята... Теперь у меня самой уже большие