Боши получили по заслугам — прекрасно, но, право же, плакать тут не из-за чего. Какое Сержу дело до победы русских? Разве не они изгнали его семью из России?!
Все его существо восставало против этих доводов. Он не мог не думать о России... И вот с победой в войне ее словно опять отторгли от его сердца, потому что он уже не нужен был друзьям Жюля... Бошей изгнали. И больше не было Вики, которая духовно, словно бы издали, связывала его с русскими.
Теперь, в каюте лайнера, припоминая все, анализируя, он сознавал— не только гибель Вики, не только руки, не только Алин стали причиной его полного крушения. Надлом произошел в нем самом. Ему больше нечем и незачем было жить...
Жюль ушел плавать, и связь с прежними друзьями сама собой прервалась. Музыка... Ей он тоже не был нужен. Бренчать на рояле, аккомпанируя безголосому певцу, после того, чего он достиг и чего уже не вернуть... Терзать свою душу из-за жалких грошей — ведь такова цена его нынешнему искусству,, ради чего, ради кого?.. Ничего не спасешь с тонущего корабля...
Оставаясь один, он со страхом и с тайной надеждой садился к роялю... А вдруг... Но при трудных пассажах су-дорогой сводило руку. Он плакал, колотил кулаком по клавишам и... пил. Пил все больше, все чаще.
В минуты опьянения ему казалось — все пройдет, все вернется. Чувствовал себя сильным, уверенным. О, он еще сыграет концерт Листа. И не только, этот концерт... Потом наступало похмелье. Тяжкое похмелье бессилия. Эти промежутки безысходной опустошенности он старался сократить, чтоб опять возвратились былые надежды, былая сила. Он жил в этом прошлом, и о будущем думалось легко. А вдруг еще как-то можно жить, чего-то ждать...
Потом пришло безразличие. Безразличие к себе, к окружающим, ко всему. Пустота вокруг. От былого ничто не сохранилось. Лишь дружба Жюля. Он все еще оставался верен прежнему Сержу.
Но дружба эта не приносила облегчения. Скорее наоборот.