Больше всего он старается убедить в этом самого себя.
А потом, кажется, в тот же вечер или через неделю, все сливалось в одну черную ночь — он влез в какую-то шумную компанию. В такси кричал своим новым приятелям: «Я великий пианист! Величайший!..»
Кричал в воровском притоне, куда они приехали. Что-то говорил о Шопене. Они от души хохотали над ним и над Шопеном... Сколько прошло там ночей?.. И не вспомнишь!.. И опять бистро — «господин Жюль обещал за все уплатить»... и опять скамья в сквере... Не веря себе, исступленно клялся: верну долг Жюлю... Все как обычно...
Страшно стало лишь однажды, когда из зеркальной двери отеля на него в упор глянул немолодой, заросший субъект с опухшей физиономией, с трясущимися синюшными руками. Эти трясущиеся, нечистые руки были его руками. Длинные, когда-то сильные пальцы пианиста, которые в их первую встречу так восхитили Алин...
Жюль видит этот скелет с опухшей головой и, пытаясь помочь, лишь продлевает агонию. По утрам казалось, что переползти из одной черной пустоты в другую нетруд-
но... только не самому. Добровольно даже свой сырой сквер он оставлять не собирался. Пусть все идет еамо собой.
Тогда, среди приятелей, в притоне, на него что-то на-шло. Он говорил о концертных залах, об Алин и цветах. Воры хохотали, и он хохотал вместе с ними. Подружки этих ребят все просили рассказать, какие пеньюары по утрам надевала Алин и правда ли, что у таких дам шелковые подушки.
Они не смеялись. Они хотели всему этому верить. Очень хотели верить, что он скатился «оттуда». Если так, то почему бы им когда-нибудь не подняться, не попасть «туда», где на белоснежных скатертях, запросто лежит столовое серебро, а полы устланы толстыми коврами.
Одного он не сказал о себе. Главного. Наверное, с этого главного все и началось. Но то единственное, что не подлежало осмеянию, жило в нем самом. Всегда. Вероятно, оно и мирило его с мокрой скамейкой. И уж,