так лучше на Кавказ.
Мы ему опять про Одессу. А он вдруг голос поднял: хватит, мол, митинговать!..
Тогда модно это было — митинги...
— Расходитесь, нечего попусту болтать!.. — приказал Кошелев.
А Фомичову хоть бы что. Стоит, с места не двигается, усмехается. Не боялся он Кошелева. Плавали всегда вместе. Фомичов как ни в чем не бывало свое ведет. Никакой, говорит, красным рации нет капитана расстреливать. И при красных пароходы кому-то надо водить. А ни я и никто другой делу этому не обучены. Что же до Кавказа... Так на тот Кавказ красные тоже придут.
Тут Кошелев как крикнет:
— Хоть ты, Григорий, из меня жилы не тяни, дай покой!..
Разошлись мы по кубрикам и так порешили: пусть капитан трохи охолонет и тогда опять до него пойдем.
Да только на другой день такая пошла круговерть и столько всяких дел посыпалось, что тебе из худой торбы зерно. Тогда, казалось, вроде бы одно с другим и не связано. А на самом деле получилась, как сейчас говорят, чисто тебе цепная реакция...
Надолго, навсегда, считайте, мне тот день запомнился.
С утра боцман Фомичов пошел утюжить Графскую пристань. А я большой аврал затеял в буфетной. Имел надежду где-нибудь в закутке пачку галет или еще чего разыскать.
Капитан у себя сидит, над картами морскими колдует.
Вдруг за иллюминатором как бабахнет! Я из буфетной пулей на причал, узнать, что случилось. Возвращаюсь, и тут меня капитан кличет.
— Что там рвануло? — спрашивает. Вроде бы вагоны со снарядами на угольной стояли.
Я, как всякий хлопчик, уже выведал.
Разговариваем мы с капитаном, и тут хозяин входит. Сам пан Сабинин. Тесть, значит, Кошелева. Откуда взялся? Как доехал? Не пойму. Поздравствовались Они с Кошелевым. И капитан их сразу же про свою жинку спрашивает, а тот ему про Саргана толмачит. Сарган, мол, такой-сякой, сорвиголова. Как пан Сабинин в поезде ехали, так все про розбишаку того, Саргана, люди гово-рили. Все безобразия