о «бошах». А потом пела для них и, игриво улыбаясь, принимала ухаживания и
цветы. Он не понимал ни Алин, ни себя. С детства ему внушали дед и гранд-мама: России не существует. Россия была раньше. А теперь Совдепия. Совдепия, которая отняла у него родной дом, состояние, мать. Серж тоже умер бы с голоду, как умерла его мама, если б не решительность гранд-мама, «этой святой женщины»,— никогда не забывал добавить дед.
Отец погиб еще раньше мамы. Но о нем, об этом «невежественном и грубом типе», говорили редко. Гранд-мама называла его не иначе, как «этот тип». Еще бы! Ведь он разорил и погубил ее дочь. Из-за него Лара осталась в России... Образованная женщина, прекрасная пианистка, подававшая большие надежды, и вдруг — грубый, простой матрос!.. Бедная Лара за все это жестоко поплатилась.
Кроткая, впечатлительная, она словно находилась под гипнозом у этого неотесанного мужлана. Из-за него пренебрегла материнским долгом, бросила сына. «Если б не гранд-мама, эта святая женщина, что было бы с тобой, мой м-альчик?..» — вздыхал дед...
Серж не помнил матери, но проникся к ней жалостью, несмотря на утверждение гранд-мама — «таких женщин презирают».После обеда гранд-мама обычно читала «Возрождение», выходившую в Париже русскую эмигрантскую газету. В ней неизменно предрекался провал очередной пя-тилетки, сообщалось о голоде и нищете в истерзанной
большевиками России. «Боже милостивый! До чего довели такую богатую некогда страну!» — заключала гранд-мама со слезами на глазах.
Серж норовил улизнуть до того, как старуха принималась за газету. Слышать каждый день один и тот же раздраженный голос, одни и те же статьи вперемешку с мелкими сплетнями и переругиванием с другой такой же эмигрантской газетой было невмоготу.
— На что надеялась Лара? Как могла довериться человеку не нашего круга, к тому же такому недалекому и бессердечному? Загубил ее, загубил семью,— с ненавистью говорила