гранд-мама. Но Серж почему-то и к отцу не испытывал никаких враждебных чувств. Все это как бы не имело к нему отношения. Никого он не помнил и почти ничего своего, личного в памяти не сохранил. Разве что мелодию...
Вероятно, она была из далекого прошлого, эта про-зрачная, чистая мелодия. Почему-то он никогда не пытался воспроизвести ее на фортепиано. Да, скорей всего она была «оттуда» и всякий раз возникала неожиданно. Вдруг пробуждалась в нем оттого, что донесся низкий пароходный гудок или яркий солнечный блик упал сквозь листву на землю. Какие-то совсем разные вещи будили в нем ускользающие, давние и смутные воспоминания. Зеленый, пронизанный солнцам шатер листвы, белая лестница, факел бронзового канделябра. Откуда это в его памяти, он не знал, как не знал, что за мелодия слышалась ему в прозаическом басе гудка.
Возможно, что благодаря незнанию он и приписывал неясные эти ощущения тому времени, когда еще ребенком жил в России. Никому он об этом не говорил. Да по существу, и нечего говорить даже в том случае, если б пути к прошлому не были бы для него отрезаны...
Он ничего не спрашивал о своих родителях, почти не думал о них. Каждый день — семь часов у рояля. Каждый день, помимо других занятий.
Гранд-мама сама наблюдала за уроками. Сухонькая, сгорбленная, сидела она в углу дивана, придирчиво слушая игру внука. По отдельным замечаниям он догады-вался, что столь же ревностно она следила когда-то за игрой на фортепиано своей дочери. Думала — Лара «сделает карьеру»... Теперь все надежды старуха возлагала на внука, надеясь снова обрести утраченное. Во имя
его же, как она утверждала, блага беспощадно лишала мальчика детских игр, прогулок и забав.
«У великого ученого, у большого музыканта не спрашивают, какой он национальности»,— вырвалось у нее однажды, когда вконец утомленный Серж сказал, что больше не в силах играть гаммы. Несмотря на разговоры о том, как гранд-мама