супруги патрона не отличался, да и сам патрон в тот миг, когда Давид весь в испарине собрался было приблизиться к его креслу, более не выказывал строгости наставника или учености, к примеру касательно Трои, и сидел он уже не в кресле, а на Давидовой табуретке, Давиду же предоставлялось право решать, перед кем ему остановиться.
Он остановился у двери, поздоровался и ждал, как же оценит Ратт его три круга и время, на них затраченное.
Вместо патрона, однако, заговорила его женушка:
— Подойди-ка ко мне и поздоровайся со мной!
Давид поздоровался во второй раз, про себя обозлившись на «ты», не такая уж она старая, не такой уж он юнец, но не сопротивлялся, когда она, схватив его руку и энергично встряхнув, пожала ее, как проделывали это в советских фильмах, в тех двух, которые он успел посмотреть.
— Откуда ты? — спросила она.
С трудом подавив желание ответить: «Из Трои», он переспросил:
— Сейчас?
— Сейчас ты явился с улицы и, как видно, изрядно спешил,— заметила она,— нет, я хочу знать, откуда ты, из каких слоев: из рабочего класса, из мелкой буржуазии, из крупной буржуазии или крестьянства, а может, ты интеллигент?
— Я или моя семья?
— Ну подумай, о чем ты спрашиваешь? Ведь я и сама вижу, что ты не буржуа, или думаешь, я приму тебя за интеллигента, в твои-то годы, хочу я сказать? А 'профессия у тебя уже есть?
— Значит, все-таки я,— буркнул Давид.
— Ну-ну, не торопись,— сказала она,— но ты прав: мой
попутный вопрос относится именно к тебе, но это вопрос именно попутный.
— Я был оружейником, учился этому делу.
Казалось, она мысленно прощупывала сказанное Давидом, а потом с пугающей и в то же время неожиданной резкостью напустилась на него:
— А, оружейником, вот как! Отливал пушки, вытачивал с гволы, дабы то, что из них вылетает, попадало в цель, собирал спусковые механизмы для убийц, выверял насечки и мушки AJ\H бандитских глаз! Теперь