мне было восемнадцать, значит, не такой я уж был мальчик, но ничего не умел такого, что в те дни могло пойти в ход, умел только бегать, считал, что выдержу любую дистанцию, а на другое не годен.
Что привело в неслыханную ярость моего первого шефа.
— Ке-ем? — гаркнул он во все горло, и первое же слово, услышанное от него, перепугало меня насмерть — в голосе его громыхал гром, ревела буря, слышались раскаты мировых катастроф; его трясло, точно через него пропускали ток под напряжением, какого хватило бы на расщепление молекул железа и меди.— Ке-ем, ке-ем тебя взяли? Мальчиком на побегушках?
Он так вопил, словно записка, которую я принес, сообщала, что на работу приняли отцеубийцу, на место курьера определили грабителя, наняли на службу вспарывателя животов, палача и разбойника с большой дороги.
— Ну да,— сказал я тихо, но внятно. А он продолжал вопить:
— Ну да-а-а? Ну нет! Будь я проклят: нет! Никогда! К нам не нанимают мальчиков на побегушках, к нам — нет! Мы не старый «Берлинер рундшау», мы новый журнал «Нойе берлинер рундшау»! Мы работаем не у Моссе, мы работаем не у Шерля, мы работаем не у Ульштейна, мы работаем не у Гугенберга, мы работаем... где мы работаем?
— В «Нойе берлинер рундшау»,— ответил я.
— Верно,— сказал он теперь уже спокойно и приветливо,— и в наш журнал не нанимают мальчиков на побегуш-шш-ках,— последнее слово зловеще зашипело,— в «Нойе берлинер рундшау» принимают на работу курьеров, ты находишься в экспедиции, я — здешний патрон. А ты кто?
— Я, ну, курьер.
— Нет,— возразил он,— ты не «ну, курьер», ты курьер. А известно тебе, что такое курьер?
— Курьер, курьер бег... курьер ходит по поручениям.
— Хо-о-одит! — взревел он.— Об этом и не мечтай. Ходить ты будешь после работы, ходить ты будешь в нужник, ходить
можешь к своей красотке, если у тебя таковая имеется, но, если у тебя таковая имеется, чтоб у нас о ней и слуху