«Нойе берлинер рундшау» язвительно и резко.
Давид открыл дверь своему верховному фотокомандующему, пожал ему руку и пригласил сесть.
Как уже повелось, Габельбах словно не заметил жеста, которым Давид предложил ему одно из кресел, и, как повелось, уселся на стул против письменного стола, чтобы не оставалось сомнений: он здесь по служебным делам, сотрудник, подчиненное лицо.
Его вид не оставлял и других сомнений: он недоволен, а кругом царит, как еще двадцать два года назад, первозданный хаос; ну как же: вавилонская башня в центре города получает отныне лицензию, вытесняя со страниц «Нойе берлинер рундшау» все, что меньше ее, этой колючки, пропарывающей берлинское небо, да, если установка именно такова, пусть уж коллега главный редактор примет к сведению — к вытесненным примкнет и руководитель отдела иллюстраций Федор Габельбах, ибо подобное положение вещей наверняка приведет совершеннейшую неразбериху изначального сумбура к невообразимому хаосу, а он, Федор Габельбах, чем содействовать такой безалаберщине, лучше уж возьмет в руки посох.
Давид, притворившись, что не слышит знакомой угрозы посохом — риторической фигуры, значение которой он прекрасно понимал, при том что происхождение ее оставалось для него темным,— спросил с подчеркнутой деловитостью, единственным оружием против этого буйного троянца:
— В чем конкретно дело?
— А конкретно дело в том, что есть план вытеснить все постройки рук человечен с иллюстрированных страниц журнала, заменив их помпезным шилом под названием «телевизионная башня»,— ответил Габельбах и застучал по своему блокноту.
— Кто же этот план предложил? — спросил Давид.
— Кто этот план предложил, мне пока что неясно, но тени этого проекта уже лежат на стенах редакции, а тень этой бетонной стрелы уже лежит на плане следующего номера.
— А где конкретно лежит эта тень, на какой полосе?
— На полосе одиннадцатой, на мебельной полосе,