говоря, очень по душе, что наша с тобой жизнь все-таки сложилась.
— Да,— согласился Давид,— ты всегда верила в чудеса... А как ты думаешь, новому Давиду придется пройти подобные испытания? Ссоры, неприятности оттого, что он защищает непривычное, и огорчения оттого, что выступает против привычного! Неужто, когда он вырастет, люди все еще будут страдать только потому, что не будут понимать, о чем хочет сказать другой? Не перестанут набрасываться друг на друга из-за различия во взглядах; таиться в цоколе мельницы, потому что на земле будут царить устаревшие представления о любви?..
— А два журналиста,— подхватила Фран и повернулась спиной к большому Давиду, укладывая маленького Давида в кроватку,— два журналиста, долгое время отлично ладившие, с таким ожесточением накидываться друг на друга из-за двух-трех необычных фотографий, будто стоя1 под разными знаменами, под белым и под красным, и человек, слушая того и слушая другого, услышит, что над миром или по крайней мере над социалистическим лагерем нависла угроза, и, само собой разумеется, гнездится она во мнении оппонента. Ты эго имеешь в виду, спрашивая, будет ли так и впредь?
— Да, и это тоже,— ответил Давид.
Фран взглянула на мальчонку и рассмеялась.
— Мне порой кажется, он каждое наше слово понимает. Посмотри, как он навострил уши!
— Он не навострил уши,— откликнулся Давид,— он унаследовал мои, а мы из породы остроухих. Надеюсь, со временем они выправятся.
— Не знаю, Давид, но, думаю, для тебя жизнь потеряла бы свою прелесть, не будь споров. И если твой сын унаследовал от тебя больше чем только форму ушей, ему покажется скучным, если не о чем будет спорить.
— Да,— согласился Давид,— и, надеюсь, это будут стоящие споры, а не брань из-за стопки так называемых «неслыханных» фотографий.
— Так ли бесполезна эта брань, я уж и вовсе не знаю,— усомнилась Фран,— одно знаю наверняка: мы сохраним самые первые