И ему представлялось естественным, что, победив все прочие времена, то дальнее время, стоило заглянуть в душу, всегда лежало там, в свечении летней северной ночи, бессонное и неугомонное.
То и дело он вскакивал и обращался к свечам, повергая их в трепет. Или перечеркивались целые фразы, и он ходил взад-вперед, вскидывая полы блекло-зеленого шелкового шлафрока. При всем этом присутствовало третье лицо, Стен, старый ютландец, графский камердинер, в чьи обязанности входило, когда вскакивал дед, придерживать руками разложенные по столу стопки. Их светлость полагали, что никчемная нынешняя бумага ничего не весит и разлетается, чуть на нее дохнешь. И Стен, разделяя презрение графа, возвышая над столом протяженный торс, сидел как на четвереньках, слепой к дневному свету и торжественный, как сова.
Этот Стен проводил воскресные вечера у себя в комнате за чтением Сведенборга , и никто из челяди не смел к нему сунуться, ибо считалось, что он вызывает духов. Семейство Стена давно было с духами накоротке, а уж ему самому на роду было написано с ними спознаться. Что-то явилось его матушке в ту самую ночь, когда она им разрешилась. У него были круглые, большие глаза, и взгляд всегда упирался в пространство за спиной того, с кем он говорил. Отец Абе-лоны часто у него справлялся о духах, как справляются о здоровье присных.
– Ну, приходили они, Стен? – спрашивал он благодушно. – Хорошо, когда они приходят.
Несколько дней диктовка шла своим чередом. Но вот Абелона запнулась на Эккернферде . Это было название, она его никогда не слышала. Граф, который давно искал повода прервать не поспевавшие за его памятью записи, выказал недовольство.
– Она не может, видите ли, написать, – буркнул он. – А другие не смогут прочесть. Да полно – увидятли они, о.чем я толкую? – продолжал он сердито, вонзаясь в Абелону взглядом. – Увидят ли этого Сен-Жермена? Сен-Жермена – сказали мы? Зачеркни! Пиши: