Микеланджело, то невольно является мысль: как он дал распять себя?
* * *
Бельведерский дворик в Ватиканском музее. Аполлон Бельведерский, его астенический в сравнении с Давидом торс и надменная красота. Лаокоон, деревца, ванны из терм Каракаллы и саркофаги, похожие на ванны.
А за окнами музея — неприкосновенная территория Ватиканского государства, аллеи, кусты цветущих еще и теперь олеандров, пинии, платаны, беседки, жилые дома, машины. И удивительное безлюдье после гула площади св. Петра, собора и музея. Только шлепают капуцины в сандалиях на босу ногу, иезуиты, монашки. Рабочие что-то строят, чинят. Птицы поют в кустах под голубым небом.
* * *
Вилла Боргезе. Зал с возлежащей на примятом ложе Полиной Бонапарт, сестрой Наполеона, работы Кановы. Легкомысленная и прелестная скульптура. Пальцы, пухлая узкая рука.
Бернини — «Аполлон и Дафна» (превращение в дерево), «Плутон и Прозерпина». Рука Плутона — прекрасная, мужская. Вмятины на бедре Прозерпины от его пальцев, впившихся в ее тело.
У нас с мрамором связано понятие холода. Мрамор Бернини, Кановы — мягкий, живой, почти теплый. Податливый, как воск.
И снова музеи. Скульптура. Из собора в собор, и всюду: вошел — задирай голову. Вскоре начинает болеть затылок. Чувствуешь себя мухой, которая ползает по потолку.
* * *
Вид на Форум с балкона мэрии, на Капитолии. Жарко. Рабочий варит смолу во дворе, за балконом. Сквозь дрожащее марево раскаленного воздуха виднеется Форум, остатки руин и колонн, к которым воображение должно пристроить слишком много. Ступени, на которых умирал Цезарь, успев воскликнуть: «И ты, Брут!» Узкие улочки. Тесно поставленные храмы. Но горьковатый запах кипящей смолы, которую не спеша помешивал рабочий, оживлял картину, добавлял ей что-то, какой-то небольшой, но необходимый привкус, как привкус какой-нибудь душистой травки в некоторых южных блюдах.
— Синьора, перфаворе... (будьте добры),—говорим