потому что сам приближается к ней. В искусстве Италии — современном — только одна исполинская фигура Федерико Феллини заставляет нас поверить, что возможны на земле в прошлом и в будущем гиганты, подобные Леонардо и Буонаротти.
* * *
Это в Риме мы видели фашистские листовки. Улица
озле Санта-Мария Маджиоре была густо устелена ими,
они прилипли к тротуару, затоптанные гордыми каблуками
римлян, и ни одна рука не протянулась, чтобы поднять их
с земли.
Это в Риме черствые булочки с грохотом сыпались в фаянсовую миску из бумажного мешка. Официант Рафаэль сказал, что булочки черствые, потому что бастуют булочники.
Три дня в Риме мы ели черствые булочки и, когда поутру раздавался знакомый грохот черствых булочек, с улыбкой переглядывались:
— А ребята-то бастуют!
* * *
В нашем посольстве канделябры, портьеры, ковры и зеркала старой усадьбы. Прекрасный ночной сад за окнами, звон цикад.
Посол сказал, что главные встречи и приемы происходят в летней резиденции. Мы были в зимней. Здороваясь, он говорил каждому:
— Ваш посол!
Он рассказал нам о положении в стране, о кризисе и перепроизводстве, о вторжении иностранного, американского главным образом, капитала. Когда такие вещи читаешь в газетах, это звучит сухо. Возможно, виноват и тот специфический газетный стиль, где каждый оборот угадываешь заранее.
Теперь, когда мы сами видели безлюдные магазины, заваленные дешевым товаром, развал вдоль тротуаров, где в ящиках свалена обувь любого размера и фасона — в одну цену любая пара; когда мы видели названия американских банков, нефтяных компаний, баров и самих американцев — каждый из них похож на мешок с долларами,— слова о кризисе, перепроизводстве и американских капиталах понятны и ощутимы.
Политика, как и искусство, особенно волнует, когда сталкиваешься с ней лицом к лицу.
От посольства до Клуба вез нас родной московский автобус. Зал в Клубе посольства